Неординарные преступники и преступления. Книга 5 - Алексей Ракитин

сделал практически идентичное заявление, из которого следовало, будто Мэри Саймеринг во время заседаний жюри говорила не то, что позднее утверждала в суде. Опять-таки, что именно она говорила или хотя бы какой темы касались её утверждения, члены жюри сообщать не стали.

Это были очень странные утверждения, которые разумный судья не должен был допускать в ходе процесса, на котором председательствовал. Подобные заявления можно было толковать очень по-разному, а многозначность в таких делах не допустима. Допустимы лишь однозначные утверждения, исключающие различные трактовки! Между тем понимать заявления членов Большого жюри можно было по-разному, например, кто-то мог подумать, что Мэри Саймеринг признала существование интимных отношений с Адольфом Лютгертом, а кто-то — что она сделала некие признания о сумасшествии Луизы, кто-то — нечто иное…

Впрочем, мы можем не сомневаться в одном — Мэри не признавалась Большому жюри в существовании интимных отношений с «колбасным королём». И это совершенно точно! Если бы такое признание прозвучало [даже с оговорками или в предположительной форме], то сторона обвинения не «назначила» бы Кристину Фелдт на роль объекта вожделения Адольфа Лютгерта. Не забываем, что именно интрижка с Кристиной была объявлена стороной обвинения в качестве мотива убийства «колбасным королём» своей жены, и с этой версией прокурор Динан носился вплоть до момента её полной дискредитации самой же Кристиной Фелдт во время суда. Если Мэри Саймеринг в своих показаниях суду действительно противоречила тому, что прежде заявляла на слушаниях Большого жюри, то противоречие это вряд ли носило принципиальный характер. Тем не менее существование такого противоречия дало прокурору Динану формальный повод заявить о дискредитации Мэри Саймеринг как надёжного свидетеля.

Далее последовал ещё один в высшей степени любопытный ход обвинения, который нельзя не прокомментировать. Прокурор Динан, очевидно, был очень обеспокоен тем обстоятельством, что защита уверенно заявила о появлении Луизы Лютгерт в штате Висконсин в первые дни мая, то есть уже после исчезновения из Чикаго. Напомним, что в суде появлялись свидетели, утверждавшие, будто они видели пропавшую женщину в Кеноше и Уитоне, причём она изменяла цвет волос, но оставалась в одной и той же одежде. Данный выпад надо было как-то парировать, и Динан сделал это довольно своеобразно. Он заявил 7 октября, что в суд вызваны важные свидетели из Висконсина, которые опровергнут показания о появлении там в мае Луизы Лютгерт.

То есть они не появились, ничего ещё не сказали и тем более не опровергли, но… они появятся и непременно опровергнут! Подобное утверждение равносильно предложению поверить на слово. С таким же точно успехом прокурор мог встать перед присяжными, положить руку на сердце и произнести что-то вроде: «Уважаемые господа! Даю слово джентльмена, что Луиза Лютгерт не появлялась в Висконсине!» Разумеется, доказательная ценность утверждения Динана о вызове в суд неких важных свидетелей — нулевая, и объективный судья должен был указать заявителю на то, что суд не может принимать к сведению подобные голословные заявления, но… Такое мог сказать непредвзятый судья, но судья Татхилл к их числу не относился.

Таким вот странным демагогическим выступлением окружной прокурор парировал доводы защиты о появлении Луизы Лютгерт в Висконсине, после чего сторона обвинения перешла к следующей части своей контратаки. Теперь объектом дискредитации стал Уилльям Чарльз, который, напомним, дал подробные и очень убедительные показания в защиту Адольфа Лютгерта. Чтобы скомпрометировать Чарльза, окружной прокурор вновь стал вызывать свидетелей, не появлявшихся в суде ранее. Это, конечно же, запрещённый приём, но почему бы и нет, коли судья закрывает глаза на подобные мелочи?!

Три человека — Алекс Суинни (Alex Sweeny), Филип Рейтц (Philip Reitz) и Уилльям Спанда (William Spanda) — следуя наводящим вопросам окружного прокурора, на протяжении почти 2-х часов выливали на Уилльяма Чарльза ушаты помоев. Рассказы их касались того, что можно отнести к деловой репутации последнего. Из сказанного упомянутыми свидетелями следовало, что Чарльз лжив, ненадёжен в делах, а кроме того, должен каждому из них денег. По существу «дела Лютгерта» эти люди ничего не говорили, и из сделанных ими утверждений вовсе не следовало, что Уилльям Чарльз в своих показаниях суду солгал. Как известно, даже остановленные часы дважды в день показывают точное время, поэтому лживость Чарльза вовсе не следовала из его плохой деловой репутации. Но тут необходимо понимать и то, что сама по себе «плохая деловая репутация» Уилльяма Чарльза не могла быть установлена на основании утверждений неких 3-х человек, репутация которых сама по себе требовала подтверждения.

В общем, появление в суде Суинни, Рейтца и Спанды мало того, что нарушило принятые процессуальные нормы, но и рассмотрению «дела Адольфа Лютгерта» по существу никак не способствовало. Если бы судья Татхилл был заинтересован в объективном рассмотрении дела, он бы, безусловно, исключил из материалов процесса показания этих людей как не имеющие отношения к прояснению обстоятельств исчезновения Луизы Лютгерт. Но ничего подобного Татхилл не сделал — к концу судебного процесса он отбросил всякую дипломатию и даже не пытался имитировать объективность.

18 октября после продолжительных и очень эмоциональных речей главных обвинителя и защитника жюри присяжных удалилось в совещательную комнату. Закончился день… второй… третий… Новостей от жюри не поступало. Присяжные лишь заказывали еду и кофе — это означало, что они не намереваются заканчивать обсуждение вердикта в ближайшее время. В принципе, это был хороший знак для подсудимого. Как свидетельствует практика, присяжные быстро возвращаются с вердиктом в тех случаях, когда обвинительный приговор не вызывает особых сомнений и обсуждать по большому счёту нечего. Но если обсуждение затягивается, значит, между членами жюри идут дебаты, и вероятность оправдательного вердикта весьма велика. Причём, чем дольше длится обсуждение — тем выше вероятность оправдания.

21 октября в середине дня члены жюри вернулись из совещательной комнаты. Выглядели они довольно необычно — понурые, уставшие, с опущенными в пол взглядами. Обыкновенно присяжные возвращаются с вердиктом — каким бы он ни был! — в хорошем настроении, поскольку для них это означает окончание возложенной обществом миссии и возможность возвращения домой.

Но в тот день жюри выглядело на удивление удручённым. Впрочем, уже первые фразы, которыми обменялись судья и старшина присяжных, прояснили ситуацию. Оказалось, что жюри не смогло принять ни одну из предложенных формулировок — ни оправдательную, ни обвинительную. По словам старшины, члены жюри потеряли надежду договориться и просят судью распустить их ввиду бессмысленности дальнейшего обсуждения вердикта. Татхилл дважды спрашивал о распределении голосов — из 12 присяжных за обвинение Адольфа Лютгерта голосовали 9, а за оправдание — 3. Судья забрал у старшины формуляр с перечнем фамилий членов жюри и указанием их мнения о виновности подсудимого.

Уже на следующий день газеты опубликовали список жюри и сообщили, кто из его членов считал Лютгерта виновным, а кто — нет. Это